Categories
Audio Posts In Russian

WURD уволила ведущую за интервью с Байденом по вопросам от Белого дома


Радиостанция заявила, что интервью по заранее заготовленным вопросам противоречит ее принципам независимости.

Categories
Audio Posts In Russian

Депутат Стенякина озвучила, когда сотрудник может приостановить работу


Трудовую деятельность можно временно прекратить при задержке заработной платы.

Categories
Audio Posts In Russian

«РВ» показала, как десантник через балкон штурмует квартиру с боевиками ВСУ


Украинцы засели в одной из квартир в многоэтажном доме в Часовом Яре.

Categories
Audio Posts In Russian

Конец эпохи: в Европе запаниковали из-за популярности правых


Пока Джо Байден на прошлой неделе не вышел на сцену в дебатах с Дональдом Трампом, самым катастрофически глупым президентским политическим решением года было назначение Эммануэлем Макроном досрочных выборов после впечатляющих результатов “Национального объединения” на европейских парламентских выборах. После событий последних нескольких дней до сих пор неясно, какая из этих ошибок окажется наиболее серьезной. Каким бы ни был результат, мы все в реальном времени наблюдаем крах коррумпированных систем. На фоне этого апокалипсиса — буквально настоящего откровения — мы наблюдаем своего рода Реформацию, или хаотическое рождение нового порядка.

Это больше относится к Франции, чем к Соединенным Штатам. Сильные результаты “Национального объединения” в первом туре голосования в прошлое воскресенье вызвали массовые беспорядки на улицах Франции, сценарий которых мог бы быть написан автором “Лагеря святых” Жаном Распаем (Jean Raspail, Camp of the Saints).

В некоторых французских городах движение антифа и другие левые протестующие устроили поджоги, чтобы выразить возмущение результатами. В Париже тысячи исламистов и левых сплотились против “крайне правых”. Посмотрите клип, снятый Люком Оффре (Luc Auffret). В этой огромной левой толпе некоторые протестующие подняли различные знамена — флаг Палестины, флаг ЛГБТ Pride* и так далее. Но заметьте: вы не увидите там ни одного французского триколора.

Сравните это с изображением празднований в честь победы “Национального объединения” в прошлое воскресенье. Тысячи и тысячи французских избирателей размахивают триколором и поют “Марсельезу”.

О чем говорит вам этот контраст? Вряд ли он нуждается в дополнительных разъяснениях, не так ли? Помимо прочего, это наглядное подтверждение того, что le Grand Replacement (“Великое замещение”) — это не теория заговора, а свершающийся факт. Рено Камю (Renaud Camus) определяет понятие “великое замещение” как “вытеснение одним или несколькими народами других народов, которые исконно жили на той или иной территории и история которых насчитывает сотни или тысячи лет”. Все коренные французы в левой мафии, этнические галлы, слишком стыдящиеся Франции, чтобы поднять свой национальный флаг, демонстрируют, что “великое замещение” — это также состояние ума.

Франция сейчас находится в центре борьбы за свое будущее как нации. Враги Франции — это французы, которые ее ненавидят, и иностранцы, которых они завезли, чтобы вытеснить сопротивляющихся французов. Теперь это яснее ясного. До воскресенья среди врагов Франции также были представители истеблишмента как левых, так и правых, которые способствовали “великому замещению” и рассчитывали, что страх французской общественности перед Виши закроет ей глаза на рождающуюся реальность.

Ну хорошо. Благодаря глупости Макрона и последовавшему за ним воскресному голосованию его центристская партия была фактически разгромлена. И правда, Франция сейчас сталкивается с действительно пугающим будущим конфликта между левыми и правыми, могущим из-за радикализма левых и их готовности применять насилие, наконец, означать начало гражданской войны, которой французы давно опасались.Обратите внимание, что элиты в политике и журналистике на протяжении долгого времени не уставали предупреждать, что крайне правые представляют собой угрозу демократии. Но кто же на самом деле бил стекла и осуществлял поджоги в знак протеста против результатов воскресного демократического голосования? Нет, это были не сторонники Марин Ле Пен.

Это та правда, которую французский истеблишмент десятилетиями не хотел видеть и упорно трудился над тем, чтобы ни один французский избиратель никогда ее не увидел. Выступая в 2014 году в парижском суде, где его судили за разжигание расовой ненависти, Рено Камю сказал, что на самом деле упорное нежелание правящего класса Франции увидеть, что они делают со страной своей идиотской миграционной политикой, было нацелено на то, чтобы привести в страну насилие. Стоит процитировать это обращение (которое появилось на английском языке в недавно опубликованном “Враге катастрофы” (Enemy Of The Disaster), сборнике политических речей Камю). В нем Камю использует неологизм nocence для обозначения “вреда”:

“Далекий от призывов к насилию, а, напротив, стремящийся избежать его, отогнать его от нас, я неустанно осуждаю безрассудную политику (или, возможно, политику людей, слишком хорошо осознающих, что они делают) этих друзей катастрофы, этих предвестников несчастий, которые изо дня в день создают жесткие условия для конфликта, напряжения, вражды и неконтролируемого вреда (nocence). Это участь бывшей Югославии, которую они безрассудно готовят для Франции и Европы. Это одновременно и Судан, и Мали, и Центральноафриканская Республика. В общем, это какой-то обобщенный Ливан.

Действительно, мы, увы, больше не говорим просто об условиях возникновения будущего насилия. Вот уже целую вечность мы наблюдаем, как оно незаметно вторгается в нашу жизнь. Я говорю об этом не как пророк, а как летописец и почти историк. Поскольку хаос, который это насилие вызовет, — это не просто вопрос будущего. Он уже среди нас, о чем свидетельствует растущая жестокость социальных отношений, беспрецедентное и, к сожалению, оправданное недоверие между гражданами, растущая нестабильность и рост числа как крупных, так и мелких преступлений.

Абсурдно сводить, как это обычно делается, эти явления к необъяснимому скоплению случайных событий, требующих реакции правоохранительных органов или судов, вмешательства полиции или применения уголовного кодекса. Это насилие и эти беспорядки — дело не только полиции или даже системы уголовного правосудия. Это вопросы политики и истории, истории народов, взаимоотношений между цивилизациями, исчезновения одних из них, завоевательной политики других, распада и выживания наций”.

Воскресное голосование и голосование во втором туре 7 июля подтверждают, что большинство французов предпочитают верить своим глазам, а не официальной лжи и преследованиям со стороны истеблишмента. Не ждите, что французские журналисты, ученые и другие профессиональные эксперты поймут, что произошло, а тем более объяснят это точно и беспристрастно. Они построили всю свою карьеру и, по сути, само свое существование как интеллектуалов на наборе либеральной, глобалистской лжи, которая требует отрицания фактов и демонизации инакомыслящих. Теперь все вокруг них рушится.

Между тем за океаном политический класс демократов — среди них, конечно, и журналисты — заявляет, что он шокирован жалким выступлением дряхлого Джо Байдена в дебатах на прошлой неделе. Это акт высокой комедии — наблюдать, как тупоголовые эксперты и комментаторы выражают удивление по поводу того, что престарелый президент едва мог связать два предложения. Разве Белый дом не приказал им утверждать, что Байден обладает острым умом?

Да, Белый дом им это приказал. Но поверить в это могли только те, кто был полон решимости согласиться быть обманутыми. Если бы вы были читателем правых СМИ или хотя бы подписаны на Twitter/X, вы бы уже давно знали, что Байден — это клинический овощ, баклажан. Это было видно по множеству кадров его спотыканий, словесных путаниц, попыток пожать руки отсутствующим людям и так далее. Журналистам и партийным союзникам Байдена, которые сейчас выражают шок и ужас по поводу состояния президента, следует винить только себя.

Почему же они так долго верили очевидной лжи? Ответ может быть только один. Потому, что это служило их политическим интересам, в частности, стремлению не допустить Дональда Трампа в Белый дом. Не особенно интересно сейчас говорить о тех, кто знал, что это ложь, но повторял ее по циничным политическим мотивам. Гораздо более интригующими являются случаи тех, кто искренне верил, что с Байденом в принципе все в порядке, и демонизировал тех людей в средствах массовой информации и среди левых, которые утверждали обратное.

Теперь демократам грозит катастрофа. Если Байден решит не уходить из президентской гонки, то он, скорее всего, будет окончательно унижен убедительной победой Трампа. Если он откажется или каким-то образом будет вынужден отказаться от участия в выборах, партия столкнется с проблемой Камалы Харрис (Kamala Harris). Что вы будете делать с кандидатом в президенты, которую многие не любят и высмеивают как политического недомерка, выбранного Байденом только потому, что она чернокожая женщина, и которую Трамп жестоко побьет?

Если демократы выбросят Байдена в утиль, но также отодвинут на второй план и Камалу Харрис, партия расколется из-за возмущения чернокожих женщин-активисток. Демократам теперь приходится жить с последствиями своей отрицающей реальность лжи о “многообразии, равенстве и инклюзивности”. Демократический стратег Джеймс Карвилл (James Carville), 79-летний боевой конь эпохи Клинтона, уже некоторое время назад предупреждал, что демократы оторвались от обычных американцев и слишком привязаны к иллюзиям и риторике “элит побережья” (термин для обозначения белых людей, причисляющих себя к либеральной элите с самодовольным чувством культурного превосходства и проживающих в крупных городах на западном и северо-восточном побережье США. — Прим. ИноСМИ). Теперь демократическая партия переживает разрушительные последствия своей глупости.

Тектонический политический сдвиг, происходящий в Соединенных Штатах, не так угрожает гражданскому порядку, как землетрясение во Франции. Но не надо заблуждаться: на Западе грядет конец эпохи. Огромное значение имеет тот факт, что “Национальное объединение” сейчас является самой популярной партией во Франции, а АдГ — второй партией Германии. А ведь это основные государства Европейского союза.

Плюс, за исключением англосферы, большинство молодых избирателей на Западе отдают предпочтение крайне правым партиям, а не левым. Издевательства, которым они подвергаются в метро со стороны мигрантов, волнуют их больше, чем те комментарии, которые они получают от представителей истеблишмента в телевизионных шоу.

Тем не менее все это разительно контрастирует с тем, что происходит в Великобритании. Британские избиратели 4 июля нанесли правящей консервативной партии ошеломляющее поражение, возможно, даже худшее, чем унижение тори со стороны Тони Блэра в 1997 году. На британских островах возникает самое радикальное левое правительство с тех пор, как лейбористы Клемента Эттли (Clement Attlee) создали современное британское государство всеобщего благосостояния на руинах Второй мировой войны.

Однако тогда лейбористская партия была патриотичной и управляла Британией, которая была гораздо более сплоченной в социальном и культурном отношении. Сегодня, особенно после двух десятилетий неконтролируемой миграции, а также всеобъемлющей национальной ненависти к себе, охватившей все британские институты, Великобритания глубоко раздроблена. После 14 лет правления тори я не знаю ни одного британского консерватора, действительно верящего лжи, которую консервативная партия рассказывает о себе. Беспомощность тори и макрониста Джона Буллса (John Bulls), правивших в интересах лондонской элиты, приведет Британию в мрачное будущее “воукизма” как раз в то время, когда патриоты континентальных демократий наконец-то проголосуют за спасение своих наций.

Мы помним лето 1914 года как последнее идиллическое время перед тем, как Запад разнес себя на куски Первой мировой войной. Будем ли мы вспоминать лето 2024 года как последнюю идиллию перед тем, как Запад уничтожит себя гражданской войной, даже если вестись она будет все более радикальными политическими методами? Этот вывод кажется несколько преждевременным — по крайней мере, на данный момент. Но одно бесспорно: центр западной политики пал. Он мертв, и убили его не Дональд Трамп, Марин Ле Пен, Найджел Фарадж и другие правые политики, а, скорее, менеджеры-либералы (включая республиканцев, тори и голлистов), которые жили ложью и которые, что особенно важно, верили в эту свою ложь.

Историк Барбара Такман (Barbara Tuchman), писавшая о лжи пап эпохи Возрождения, спровоцировавших Реформацию и не сумевших ее сдержать, развенчивала их “невнимание к растущему недовольству народа, погруженность в самовозвеличивание и иллюзию неуязвимости своего статуса”.

“Они не могли изменить систему, — писала Такман, — потому что были ее частью, выросли из нее и зависели от нее”. То же самое происходит и с правящими либеральными элитами западных демократий.

И вот к нам подступает Реформация.

* запрещенная в России экстремистская организация


Categories
Audio Posts In Russian

Сестра Ким Чен Ына обвинила лидера Южной Кореи в обречении страны на гибель


Ким Ё Чжон заявила, что Юн Сок Ёль находится в «наихудшем политическом кризисе» и ищет «запасной выход» в обострении ситуации.

Categories
Audio Posts In Russian

У популярного лекарства от холестерина нашли неожиданные последствия


Неожиданное появление этих медикаментов сопровождалось определенным недоверием со стороны медицинского сообщества. Однако сегодня статины (знаменитое лекарство для снижения уровня холестерина) считаются революционными препаратами XXI века, и рискованная ставка крупных фармакологических компаний не разочаровала.

В 1994 году, спустя семь лет после того, как один из них (ловастатин) был сертифицирован для продажи в Соединенных Штатах, в свет вышла первая работа, которая и принесла препарату славу: ученые доказали повышение выживаемости американцев, страдающих заболеваниями сердца.

Первый шаг по “красной дорожке” превратил лекарство в настоящий “бестселлер”, и это было только начало. К примеру: как писали в журнале The Lancet, статины облегчают симптомы ревматоидного артрита. Что касается мозга, как утверждалось в Archives of Neurology, помимо снижения смертности от инсультов, препарат сокращает распространенность болезни Альцгеймера. Сегодня статины наряду с омепразолом, парацетамолом и Нолотином (анальгетик) входят в десятку самых продаваемых в нашей стране лекарств. Кроме того, по данным Испанского агентства медикаментов и санитарных продуктов, с 2000 по 2012 год потребление статинов выросло на 44%.

При этом следует помнить, что в научном споре не всё то золото, что блестит. Нужно обращать внимание также и на голоса тех, кто выступает против статинов и говорит о побочных эффектах их применения. И этих эффектов, как и в случае любого другого препарата, целый список. В статье, опубликованной в The Lancet, упоминают мигрени, эректильную дисфункцию, потерю памяти, диабет, проблемы с почками, печенью и желудком.

Рак

Недавно в British Journal of Clinical Pharmacology опубликовали статью, написанную Цзя-ли Фэн (Jia-li Feng) и Сивэнь Цюйинь (Xiwen Quin) из Института медицинских исследований Брисбена; финансирование было предоставлено Национальным советом медицинских исследований и здоровья Австралии. Утверждается, что “добросовестное следование” схеме приема статинов снижает уровень смертности от рака молочной железы и прямой кишки, а также меланомы.

Это не первая работа, в которой поддерживается идея о том, что препараты, назначаемые пациентам с повышенным уровнем холестерина, способны улучшить выживаемость при онкологических заболеваниях. Так, проведенное в Астонском университете (Бирмингем, Великобритания) исследование показывает, — прием статинов сокращает смертность при четырех наиболее распространенных видах рака: раке легких, молочной железы, простаты и прямой кишки. Авторы работы проанализировали медицинские карты 929,552 тысяч пациентов, участвовавших в Алгоритмическом исследовании заболеваний, связей, продолжительности госпитализации и смертности: у 7997 из них диагностировали рак легких, у 5481 — рак молочной железы, у 4629 — рак простаты и у 4570 — рак прямой кишки.

Новые данные

Новое исследование проводилось на больных раком женщинах, и у тех из них, кто принимал медикаменты для снижения уровня холестерина, вероятность умереть от опухоли оказалась ниже.

Чем более добросовестно пациенты придерживались схемы приема этих медикаментов в течение года после диагностики рака, тем ниже была вероятность смерти от болезни. Это свидетельствует о противоопухолевом эффекте статинов.

“Если подтвердится обратная зависимость между приемом и ответом, то препараты для снижения уровня холестерина, такие как статины, можно будет использовать как вспомогательную терапию для улучшения прогноза по раку”, — утверждает Цзя-ли Фэн.

“Насколько нам известно, это первое исследование, изучающее связь между принятием терапии и специфической выживаемостью в трех биологически однородных когортах”, — говорит ученый.


Categories
Audio Posts In English

Who Lived and Who Died After That Massive House of the Dragon Battle


Fabien Frankel as Criston Cole in 'House of the Dragon' Season 2

Warning: This post contains spoilers for Episode 4 of House of the Dragon Season 2.

Anyone who thought House of the Dragon‘s second season was moving slowly was in for a welcome surprise in the final 20 minutes of Episode 4.

As Sunday’s installment, the midway point of Season 2, careened toward a wild finish, Ser Criston Cole (Fabien Frankel) arrived at House Staunton’s seat of Rook’s Rest with his rapidly expanding army—and prepared to spring a trap. Cole’s scheme was simple: lay siege to Rook’s Rest and force Rhaenyra (Emma D’Arcy) to send one of Team Black’s dragons to defend the small and weakly fortified castle. Then, signal to Aemond (Ewan Mitchell)—who would be hiding a short distance away with his behemoth of a dragon, Vhagar—that it was time to attack.

[time-brightcove not-tgx=”true”]

Unfortunately, Rhaenyra fell for the ruse and, after being convinced not to go herself, allowed Rhaenys (Eve Best) to fly to Rook’s Rest with her dragon, Meleys. Everything was going according to plan for Team Green. However, Cole had not accounted for the fact that his king, Aegon II (Tom Glynn-Carney), would suddenly show up on the back on his own dragon, Sunfyre, and begin battling Meleys.

Meleys quickly got the upper hand on Sunfyre and it looked like Rhaenys might actually come out on top. But then, Vhagar showed up.

What happened to Rhaenys?

Rhaenys Targaryen (Eve Best) rides her dragon Meleys in 'House of the Dragon'

Although Aegon was at first relieved to see his brother riding in, Aemond apparently had no intention of getting him out of the mess he had created. In fact, Aemond’s shout of “Dracarys”—the High Valyrian command for a dragon to breathe fire—seemed purposefully timed so that Vhagar’s flames would hit Aegon and Sunfyre head on, sending them both crashing to the ground.

Despite then having an opportunity to retreat back to Dragonstone, Rhaenys chose to turn Meleys around and re-enter the fray. But while the Red Queen and her rider were able to get a few blows in, the size difference between the two dragons ultimately proved to be too much to handle when Vhagar got her jaws around Meleys’ throat. After helplessly watching the life drain out of her dragon, Rhaenys fell to her death on Meleys’ back. And thus the Queen Who Never Was met her end.

“I’m so proud of what I did in the last scene that I shot of the season because it was intensely physically, emotionally, and spiritually demanding,” Best told Collider in June. “Every job you feel like is the hardest one you’ve done until the next, but it felt like more so than any I’ve ever done. I got through it, and I didn’t indulge myself. I didn’t let my own feelings get in the way of the job I had to do, which I feel is exactly what Rhaenys does. She just gets on with it.”

Is Aegon dead?

Tom Glynn-Carney as Aegon II Targaryen in 'House of the Dragon' Season 2.

When the dust settled and Cole came to from being knocked out, he stumbled into the forest to find Aemond standing over Aegon’s body with his sword drawn—seemingly preparing to finish the job he had started with Vhagar.

Cole’s arrival clearly made Aemond rethink what he was about to do, but his apparent desire to see Aegon dead squares with what we’ve seen of Aemond’s contempt for his brother throughout the show. “Aegon is very brash and lacks perseverance to be king,” Mitchell told Comic Book Resources in June of Aemond’s perception of Aegon’s capacity to rule. “Aegon kind of squandered his inheritance and even said he didn’t want to be king.”

As for Aegon’s fate following that cliffhanger ending, we know from George R. R. Martin’s Fire & Blood, the A Song of Ice and Fire companion novel on which House of the Dragon is based, that despite their near-fatal injuries, both he and Sunfyre survive the Battle of Rook’s Rest. But that doesn’t mean it’s not going to take a pretty significant amount of time for him to heal, creating a window of opportunity for members of his court to weasel their way into more power.


Categories
Audio Posts In English

A Deep Dive Into Whether Targaryens Can Survive Dragon Fire


Tom Glynn-Carney as King Aegon II in House of the Dragon

Warning: This post contains spoilers for Episode 4 of House of the Dragon Season 2.

The fourth episode of House of the Dragon Season 2 gave us our first proper dragon battle. (No offense, Luke, but you didn’t put up much of a fight against Aemond.) “A Dance of Dragons” is a thrilling episode, but it also raises a number of questions about how, exactly, Targaryens and their dragons can inflict harm on one another.

[time-brightcove not-tgx=”true”]

During the Battle of Rook’s Rest, Rhaenys’ dragon Meleys, who is on the older side, faces off against King Aegon’s Sunfyre and Aemond’s massive Vhagar. We rarely see dragons clawing at each other. Daenerys’ dragons on Game of Thrones were united in their purpose, and while Aemond’s dragon chased Luke’s dragon last season, they didn’t really skirmish. Characters are ordering, “Dracarys,” which translates to “dragon fire” in high Valyrian, left and right. The dragons obey and belch fire on various troops, castles, and, of course, each other.

Both Aegon (Tom Glynn-Carney) and Aemond (Ewan Mitchell) burn Rhaenys (Eve Best) during the battle, but she seems fine, if a little blackened—until she plummets to her death. But it was the fall that did her in, not the fire. Aegon, on the other hand, is set ablaze by his own brother, Aemond, in a move that’s not just rude but treasonous. Aegon looks flambéed by the end of the episode, and it’s unclear if he has survived the attack.

Read More: Who Lived and Who Died After That Massive House of the Dragon Battle

All of this scorching raises a big question: Can Targaryens survive dragon fire or not? Those who watched Game of Thrones may recall that the show implied that the family (or, at least, Daenerys) was flame retardant. But as Daenerys’ forebears battle it out, they’re inflicting some serious burns on one another. Let’s investigate.

Daenerys claims, “Fire cannot kill a dragon”

Game of Thrones

Let’s rewind way back to Season 1 of Game of Thrones. In that season, two Targaryens were put to the test. First, Khal Drogo (Jason Momoa) poured liquid gold over the head of Viserys III (Harry Lloyd), the loathsome brother of Daenerys (Emilia Clarke). It’s a particularly grotesque death. Daenerys’ response? “He was no dragon. Fire cannot kill a dragon.”

Daenerys later proves her point when, in the Season 1 finale, she walks into fire with her dragon eggs and emerges with her three adorable baby dragons, earning the moniker “The Unburnt.” The implication, at least in the show, is that “true” Targaryens can survive fire and that Viserys was unworthy of his title.

Read More: Breaking Down the Complex Targaryen Family Tree on House of the Dragon

In Season 6, she walks through fire again, emerging from a burning building without a mark on her. (In Season 1, her clothes burn off, and in Season 6, her clothes are untouched by the flames, but we can chalk that up to contract renegotiations for Emilia Clarke between seasons, rather than some magical properties of Daenerys’ clothes.)

But George R.R. Martin says Daenerys is the exception

Jon and Daenerys talk in season 8 episode 2

The Game of Thrones show seems to have strayed from the books on this matter, or at least it didn’t spend time giving a full explanation to audiences. During an online Q&A in 1999, A Song of Ice and Fire author George R.R. Martin said that it is a “common misconception” that Targaryens can survive fire. He apparently felt very strongly about this, using all caps to make his point.

TARGARYENS ARE NOT IMMUNE TO FIRE! The birth of Dany’s dragons was unique, magical, wondrous, a miracle. She is called The Unburnt because she walked into the flames and lived. But her brother sure as hell wasn’t immune to that molten gold.

Later in the books, Daenerys seems to know that she is not immune to dragon fire. When Daenerys’ dragon Drogon helps her escape from the fighting pit in Meereen, Daenerys thinks, “If I run from him, he will burn me and devour me.” She does get a bit scalded by Drogon on that scene. Later, she realizes, “Her skin was pink and tender, and a pale milky fluid was leaking from her cracked palms, but her burns were healing.” Daenerys never gets burnt by Drogon in the show, making a clean escape from the pits.

There are numerous examples of Targaryens getting burnt in the books. Maester Aemon’s older brother Aerion Brightflame drank a cup of wildfire to prove that he was “a dragon in human form” and died as a result. (Ouch.) King Aegon V and Prince Duncan, both Targaryens, died in a fire that came to be known as the Tragedy at Summerhall. Even Jon Snow, another Targaryen, burns his hand when he tosses some burning drapes onto a wight in Castle Black.

Jon flexed his bandaged fingers to show him. He had burned himself more badly than he knew throwing the flaming drapes, and his right hand was swathed in silk halfway to the elbow. At the time he’d felt nothing; the agony had come after. His cracked red skin oozed fluid, and fearsome blood blisters rose between his fingers, big as roaches.

In the show, Daenerys either thought all Targaryens could survive fire, was wrong, and lucked out or else the series changed the parameters of the magic surrounding Targaryens. If Game of Thrones showrunners David Benioff and D.B. Weiss had some inkling that Dany would eventually become the Mad Queen, maybe they threw in the line to hint at her growing self-confidence (or ego). Her self-belief helps her raise an army and take King’s Landing—though it also dooms her to the role of Queen of the Ashes.

Laena dies by flame in House of the Dragon

Nanna Blondell as Laena Velaryon in 'House of the Dragon' Season 1, Episode 6.

House of the Dragon is hewing closer to George R.R. Martin’s books than Game of Thrones when it comes to the question of burning Targaryens. Our first clue that Targaryens are not immune to dragon fire comes in Season 1, Episode 6 when Laena Velaryon, Rhaenys Targaryen’s daughter, realizes she’s doomed to die in labor. She takes her fate into her own hands and walks in front of her dragon, Vhagar, and says, “Dracarys,” burning herself alive.

Read More: Why There’s So Much Pregnancy Trauma on TV and Podcasts Right Now

This scene was a show invention. The writers clearly wanted to underline the point that for women on the show, “the childbed is our battlefield,” as articulated by Rhaenyra’s mother Aemma in the first episode. But the death-by-fire scene communicates another message: Targaryens on this show are not immune to flames.

House of the Dragons’ contradictions on whether Targaryens are fireproof

Despite the Leana scene, House of the Dragon has been somewhat unclear on the point of which firey encounters will result in injury or death. In Season 1, for instance, Daemon is hit by a flaming arrow during the War for the Stepstones. When he returns from the fight, he bears a scar on his neck from the injury. That said, he also flies through an aerial fireball that season but doesn’t seem hurt at all.

Similarly, Rhaenys looks relatively unharmed after flying through flames in the Battle of Rook’s Rest. The show’s creators might argue that neither Daemon nor Rhaenys were directly burned in these fights. They simply ducked as fire flew around them.

Read More: A Guide to All the Dragons on House of the Dragon

Rhaenys probably could have killed Aegon and Aemond in Season 1

In one of the most controversial scenes in House of the Dragon to date, Rhaenys frees her dragon, Meleys, during the coronation of King Aegon II. Meleys busts through the floor of Dragonpit and faces down the Greens. But instead of burning Aegon, Alicent, Aemond and the rest of her enemies alive, Rhaenys chooses to fly off without doing any damage—well, save the scores of innocent common folk she murdered when she destroyed the floor of the dragon pit in the first place.

Some argued that if Targaryens are immune to dragon fire, Rhaenys couldn’t have done much damage to the clan. Sure, she might have killed Alicent and Otto Hightower and Ser Criston Cole (that would have been worth it!). But she wouldn’t have killed Aegon or Aemond.

Turns out, that’s not the case. Even in the unlikely scenario that either Aegon or Aemond is a super-powered Targaryen like Daenerys, Rhaenys likely would have taken out at least some of her enemies. Rhaenys missed her chance to end the war right there and then. As we saw in Season 2, Episode 4, she suffered the consequences of her inaction later when Aemond took her life in the Battle of Rook’s Rest.


Categories
Audio Posts In English

AI-Driven Behavior Change Could Transform Health Care


First aid kit standing on a blue and white background TIME health stock

A staggering 129 million Americans have at least one major chronic disease—and 90% of our $4.1 trillion in annual health care spending goes toward treating these physical and mental-health conditions. That financial and personal toll is only projected to grow.

We know this is unsustainable. But there are solutions, because health outcomes are shaped by more than just medical care or genes. Behavior change can be a miracle drug, both for preventing disease and for optimizing the treatment of disease.

[time-brightcove not-tgx=”true”]

Yes, behavior change is hard. But through hyper-personalization, it’s also something that AI is uniquely positioned to solve.

AI is already greatly accelerating the rate of scientific progress in medicine—offering breakthroughs in drug development, diagnoses, and increasing the rate of scientific progress around diseases like cancer. In fact, OpenAI is partnering with Color Health on an AI copilot to assist doctors in cancer screening and in creating treatment plans after a doctor has made a diagnosis.

But humans are more than medical profiles. Every aspect of our health is deeply influenced by the five foundational daily behaviors of sleep, food, movement, stress management, and social connection. And AI, by using the power of hyper-personalization, can significantly improve these behaviors.

These are the ideas behind Thrive AI Health, the company the OpenAI Startup Fund and Thrive Global are jointly funding to build a customized, hyper-personalized AI health coach that will be available as a mobile app and also within Thrive Global’s enterprise products. It will be trained on the best peer-reviewed science as well as Thrive’s behavior change methodology—including Microsteps, which are tiny daily acts that cumulatively lead to healthier habits. And it will also be trained on the personal biometric, lab, and other medical data you’ve chosen to share with it. It will learn your preferences and patterns across the five behaviors: what conditions allow you to get quality sleep; which foods you love and don’t love; how and when you’re most likely to walk, move, and stretch; and the most effective ways you can reduce stress. Combine that with a superhuman long-term memory, and you have a fully integrated personal AI coach that offers real-time nudges and recommendations unique to you that allows you to take action on your daily behaviors to improve your health.

Read More: Long Waits, Short Appointments, Huge Bills: U.S. Health Care Is Causing Patient Burnout

Consider what it’s like to be a busy professional with diabetes. You might be struggling to manage your blood-sugar levels, often missing meals and exercise due to a hectic schedule. A personalized AI health coach, trained on your medical data and daily routines, could provide timely reminders to take your medication, suggest quick and healthy meal options, and encourage you to take short breaks for exercise.

Most health recommendations at the moment, though important, are generic: your patient portal might send you an automated reminder to get a flu shot or mammogram, or your smartwatch may ping you to breathe or stand. The AI health coach will make possible very precise recommendations tailored to each person: swap your third afternoon soda with water and lemon; go on a 10-minute walk with your child after you pick them up from school at 3:15 p.m.; start your wind-down routine at 10 p.m. since you have to get up at 6 a.m. the next morning to make your flight.

Using AI in this way would also scale and democratize the life-saving benefits of improving daily habits and address growing health inequities. Those with more resources are already in on the power of behavior change, with access to trainers, chefs, and life coaches. But since chronic diseases—like diabetes and cardiovascular disease—are distributed unequally across demographics, a hyper-personalized AI health coach would help make healthy behavior changes easier and more accessible. For instance, it might recommend a healthy, inexpensive recipe that can be quickly made with few ingredients to replace a fast-food dinner.

Health is also what happens between doctor visits. In the same way the New Deal built out physical infrastructure to transform the country, AI will serve as part of the critical infrastructure of a much more effective health care system that supports everyday people’s health in an ongoing way.

This would have an impact not just on our physical health, but on our mental and emotional health as well. When we’re depleted and stressed, we’re more likely to choose options like endless scrolling or emotional eating that might give us a quick dopamine hit, but won’t make us healthy or happy in the long run. With personalized nudges and real-time recommendations across all five behaviors—helping us improve our sleep, reduce sugar and ultra-processed foods, get more movement in our day, lower stress, and increase connection—AI could help us be in a stronger position to make better choices that nourish our mental health. It could also use our health information to make recommendations based on what motivates and inspires us.

Read More: Your Brain Doesn’t Want You to Exercise

So much of the conversation around AI has been about how much time it will save us and how productive it will make us. But AI could go well beyond efficiency and optimization to something much more fundamental: improving both our health spans and our lifespans.

How our behaviors can be used to nurture our health and our full humanity is a topic that’s long been of interest to both of us. Arianna has written several books on the subject. Throughout his career, and while building OpenAI, Sam learned the value of prioritizing these five foundational behaviors, including getting enough sleep, eating well, exercising, spending time in nature, and meditating. This has helped him deal with his stress and anxiety and be more able to stay in the eye of the hurricane.

AI-driven diagnostics have already reduced error rates and improved patient outcomes. Now, by focusing AI on healthy behavior promotion and taking advantage of its ability to process potentially several billion data points, we put in our hands a powerful tool for positive change, ensuring technology works for our well-being rather than against it. Incentives are superpowers. And so far, they’ve mostly been used to tap into outrage and increase stress. But by creating new incentives, Thrive AI Health can make it possible for the users’ personal data to be used for their own benefit, helping us all make better decisions and lead healthier lives.

With AI-driven personalized behavior change, we have the chance to finally reverse the trend lines on chronic diseases. Achieving this vision requires collaboration. Policymakers need to create a regulatory environment that fosters AI innovation while safeguarding privacy. Health care providers need to integrate AI into their practices while ensuring that these tools meet rigorous standards for safety and efficacy. And individuals need to be fully empowered through AI coaching to better manage their daily health, with assurances that these technologies are reliable and that their personal health data will be handled responsibly. This collective effort, with robust privacy and security safeguards, can transform health care, benefiting millions of people around the world.

OpenAI and TIME have a licensing and technology agreement that allows OpenAI to access TIME’s archives.


Categories
Audio Posts In Russian

Подпольщик Лебедев: на Украине работники ТЦК ловят мужчин на «скорых»


Кроме того, в Одессе сотрудники военкоматов приезжают к людям на вызов такси.